Предвиденье поэтов
26 сентября – Международный день борьбы за полную ликвидацию ядерного оружия – учрежден резолюцией ООН в 2009-м году. С тех пор его количество в мире только растет. Поэты борются с этим своим единственным оружием – словом. И порой кажется, что это слово, зачастую пророческое, диктует им какая-то высшая сила.
«Почему мне иногда это видится?»
После того как в американском штате Нью-Мексико летом 1945 года состоялось первое испытание атомной бомбы, ее творец – физик Роберт Оппенгеймер – вспомнил слова из древнеиндийской «Песни Господа»: «Если сияние тысячи солнц вспыхнуло бы в небе, это было бы подобно блеску Всемогущего… Я стал Смертью, уничтожителем Миров». Многие поэты обращались к теме «оружия апокалипсиса», и что удивительно – еще до того, как его разрушительная сила была продемонстрирована на японских городах. Пушкин недаром называл поэтов пророками.
Впервые словосочетание «атомная бомба» употребил поэт-символист Андрей Белый в поэме «Первое свидание». Но вряд ли в том значении, какое оно стало иметь через 25 лет, после Хиросимы.
«Мир – взлетит!» –
Сказал, взрываясь, Фридрих Ницше…
Мир рвался в опытах Кюри
Атомной, лопнувшею бомбой
На электронные струи
Невоплощенной гекатомбой.
Андрей Вознесенский и вовсе нашел образ «ядерной зимы» в стихотворении Байрона, английского поэта 19 века, описавшего ужасающие последствия для Европы извержения вулкана в Индонезии. Вознесенский в 80-е годы прошлого века перевел стихотворение Байрона, в котором тот предупреждал: любой катаклизм даже в другой части планеты отзовется на всем земном шаре.
Нам солнце застил дым,
С другого полушария несом
Тлели города,
Голодный люд сковали холода.
И детский палец, как сосулька вмерз.
Глядела из промерзшего дерьма
Ядерная зима.
Вот так и перевел, сказав о Байроне: «Чутье собачье строф».
А когда через месяц после испытания на американском полигоне случилась Хиросима, Роберт Рождественский написал стихотворение, в котором есть такие строки:
Солнце зажмурилось, похолодев.
В эту секунду, в расплавленной мгле
Рухнули все представленья о зле.
Люди узнали, что на Земле
Есть Хиросима. И нет Хиросимы.
Еще сильнее, эмоциональнее этот мотив апокалипсиса звучит в поэме Рождественского «Письмо в 30 век».
Почему мне в это иногда верится?
Почему мне это иногда видится?
На последнем берегу человечество.
А над мертвою землей солнце медное.
С океана дует ветер. Мертвый. Медленно.
И проклятия становятся нелепыми:
На Земле отныне ничего не было.
Позабыты все цари и все правители,
Позабыты рассуждения о вечности.
На последнем берегу человечество.
И никто ничего не вспомнит и не расскажет, потому что тогда не будет «ни спасителей, ни спасшихся». Потом он как бы одергивает себя: «Хватит, что я? Мне мое письмо писать было б некому, если б в мире победила война».
Иосиф Бродский в стихотворении «Мы жили от войны и до войны» тоже предупреждает, что «кошмар столетья – ядерный грибок» может сделать очередную войну последней.
Потом, видимо, когда угроза ядерной войны миновала, поэты-шестидесятники начали использовать этот образ даже в любовной лирике. Вознесенский писал о Маяковском:
Каково Вам, поэт с любимой?!
Это надо ж – рвануть судьбой,
чтобы ликом,
как Хиросимой,
отпечататься в мостовой!
А Владимир Высоцкий, наверное, о свидании с Мариной Влади:
А вот теперь я к встрече не готов:
Боюсь тебя, боюсь ночей интимных –
Как жители японских городов
Боятся повторенья Хиросимы.
Самое страшное стихотворение о ядерной бомбардировке написал Илья Эренбург. Он своими глазами видел ее последствия, побывав в Нагасаки 1957-м году. Вот как он просто, без надрыва, рассказывает о своих впечатлениях. И от этой обыденности повествования еще страшнее.
«Мне не привелось побывать в Хиросиме, но я видел Нагасаки. Этот город на первый взгляд кажется обычным приморским городом: он отстроен, заселен. Часть его населения уцелела благодаря рельефу местности. Но уже на вокзале я увидел людей с обожженными лицами – это следы страшного взрыва. Уцелевшие вначале думали, что они спаслись, потом они начали заболевать: они умирали постепенно. На месте, где разорвалась атомная бомба, – колонна; неподалеку большой памятник жертвам бомбардировки. Атомный музей. Цветники. Оставленные как воспоминания развалины католической церкви с полурасщепленным Христом. Город живет обычной жизнью большого японского города. Работают заводы и верфи, грузятся суда, в магазинах продают несгораемые шкафы и куколки, подъезжают автобусы с туристами. Чудовищность происшедшего понимаешь, разговаривая с теми, кто случайно уцелел от взрыва. Я не забуду глаз пожилого учителя, в них, кажется, осталось навсегда то, чего человек не может и не должен увидеть. «Пусть знают все, что с нами случилось, – сказал мне он, – может быть, тогда другие города не узнают такого горя…».
В Атомном музее портрет профессора Токаси Нагаи; он лежит и смотрит в микроскоп. Профессору Нагаи было сорок семь лет, когда американцы сбросили на Нагасаки атомную бомбу. Он профессор медицинского факультета. Его жена, учительница, погибла. Профессор ранен и, раненый, тотчас начал ухаживать за больными. Осенью – через три месяца после гибели Нагасаки – он собрал уцелевших студентов и возобновил занятия. Вскоре он заболел атомной болезнью. Он должен был лежать, но продолжал работать: на себе он изучал последствия радиации. Написал несколько книг, хотел предостеречь всех от повторения взрывов. В 1951 году скончался.
Девяносто процентов атомных жертв умерли в течение двух недель после взрывов, десять процентов умирали медленно. «… И в 1957 году в Нагасаки продолжают умирать люди от лучевой болезни. У женщин рождаются уроды. Двенадцать лет спустя… Младенцы стали подростками, но среди них много обреченных, и они это знают. Над Японией прошли радиоактивные дожди. Земля, трава, молоко, рыба – во всем стронций девяносто, новая смерть, которой не могли придумать и зловещие авторы древних апокалипсисов.
Все время, пока я был в Нагасаки, шел дождь – дождь над азалиями в цвету, над грузчиками, над памятником, над рынком с розовыми, голубыми, серебряными рыбинами. Дождь и стронций девяносто, дождь и слезы, дождь Нагасаки. Я уехал и не могу этого забыть. Япония теперь не просто одна из стран, она – истец. Пока люди не покончат с атомным оружием, не будет ни у кого спокойной совести. Я это знал раньше, но особенно ясно я это почувствовал в дождливый день в будничном, деловом Нагасаки».
И Илья Эренбург написал самое страшное стихотворение про дождь. Ядерный дождь.
Дождь в Нагасаки бродит, разбужен, рассержен.
Куклу слепую девочка в ужасе держит.
Дождь этот лишний, деревья ему не рады,
Вишня в цвету, цветы уже начали падать.
Дождь этот с пеплом, в нём тихой смерти заправка,
Кукла ослепла, ослепнет девочка завтра,
Будет отравой доска для детского гроба,
Будет приправой тоска и долгая злоба,
Злоба – как дождь, нельзя от неё укрыться,
Рыбы сходят с ума, наземь падают птицы,
Голуби скоро начнут, как вороны, каркать,
Будут кусаться и выть молчальники карпы,
Будут вгрызаться в людей цветы полевые,
Воздух вопьётся в грудь, сердце высосет, выест.
Злобу не в силах терпеть, как дождь, Нагасаки.
В Хиросиме в начале 60-х годов побывал советский поэт Расул Гамзатов, увидел памятник девочке Садако. В Японии есть легенда: человек, сделавший тысячу бумажных журавликов, может загадать желание, и оно обязательно исполнится. Для смертельно больной Садако Сасаки это стало последней надеждой. Тогда Расул Гамзатов написал стихотворение «Журавли».
В Хиросиме этой сказке верят:
Выживает из больных людей
Тот, кто вырежет, по крайней мере,
Тысячу бумажных журавлей.
Мир больной, возьми бумаги тонкой,
Думай о бумажных журавлях,
Не погибни, словно та японка,
С предпоследним журавлём в руках.
Современный поэт Андрей Дерибас представил, как он летит над Землей после ядерного удара:
То о чём так все долго мечтали,
Рассудачивали языки,
Я лечу и теперь понимаю,
Мы теперь на земле все мертвы!
Уничтожили в доли секунды,
То что очень хотели делить,
А делить стало собственно нечего,
Нет земли и весь мир нелюдим!
Нет на ней, животного мира,
Нет лесов, чистых рек и полей,
Есть вокруг, только строго всё чёрное!
Есть планета, по имени СМЕРТЬ!
За ядерное разоружение боролся поэт Олжас Сулейменов. В 1989 году он стал лидером движения «Невада-Семипалатинск». Как он сам объяснял, «эти два суперполигона, как сиамские близнецы: если один остановится, то и другой замолчит». Семипалатинский полигон закрыли. Невада функционирует. Россия при Горбачеве почти полностью разоружилась. США – нет. И ядерного оружия в мире становится только больше. В мире, где царствует беспредел, это, к несчастью, единственное, что может уберечь страну от полного уничтожения. Уничтожил бы Израиль Палестину, если бы знал, что она, в отчаяньи, ответит ядерным ударом?
